# Маркс. Инструкция по применению

Даниэль Бенсаид

Маркс? Набивший оскомину за советское время заплесневелый "основатель марксизма-ленинизма?" Вы удивитесь! Такого Маркса никогда не существовало. Как и марксизма-ленинизма:) Либо марксизм, либо ленинизм. Подробности – на оставшихся 200 страницах.

## Даниэль Бенсаид. Маркс. Инструкция по применению

Шарб (Рисунки)


Texte de Daniel Bensafd

Dessins par Charb.

[mode D'emploi].


Zoies.


Перевод: Дмитрий Кралечкин

## Введение

> Не читать, не перечитывать и не обсуждать Маркса всегда будет ошибкой… Эта вина, состоящая в теоретической, политической и философской безответственности, будет постоянно возрастать.

> Жак Деррида [1]

Неслышный раскат грома – так философ Жерар Гранель написал о «Капитале». Неслышный, вероятно, для современников. С тех пор рокот этого грома с каждым годом усиливался, и сегодня он просто оглушает.

Ушли времена, когда крикливая пресса с триумфом заявляла о смерти Маркса. Невольно своими криками она выражала одновременно и облегчение, связанное с уходом Маркса, и страх того, что он вернется. Это возвращение, которого так опасались, в наши дни наделало много шума. Продажи немецкого издания «Капитала» утроились за год. В Японии его манга-версия стала бестселлером. Жак Аттали превозносит Маркса как «монумент», предлагая – несколько несвоевременно – черпать вдохновение в «важной роли пенсионных фондов и американских финансовых рынков». Сам Ален Минк охотно провозглашает себя «последним французским марксистом» (sic!), предусмотрительно уточняя, что «последний» он лишь в «некоторых отношениях». Наконец, журнал Times прославляет Маркса как «грандиозный небоскреб, возвышающийся над всеми остальными в сплошном тумане». И даже на Уолл-стрит прошли манифестации с криками «Маркс был прав».

Это подозрительное оживление оправдывает боязнь, как бы comeback, возвращение причисленного к сонму святых и возведенного в Пантеон Маркса не свелось к журналистскому опошлению, способному сделать совершенно безобидным того, кто желал «посеять драконов». То есть, в целом, Маркса без коммунизма и без революции, академически корректного Маркса. Дань уважения, сколь обильная, столь и запоздалая, приносится добродетели – но, в большинстве случаев, пороком. «Хотят ли они того, знают ли или нет, все люди на всей земле являются сегодня до некоторой степени наследниками Маркса»[2], – писал Жак Деррида в «Призраках Маркса». Фернан Бродель тоже говорил о том, в какой степени сам дух времени и его язык проникнуты идеями Маркса. В общем, в определенной степени эпоха «занимается марксизмом», сама о том не ведая.

Более того. В реальности современного мира капитализм совмещается со своим понятием. Он превращает в товар все – вещи, услуги, знания, живые организмы. Он доводит до предела приватизацию общего достояния человечества. Он развязывает конкуренцию всех против всех. В развитых странах 90 % трудоспособного населения сегодня – это наемные работники. Все это способствует представлению нынешнего кризиса в качестве невиданного кризиса того, что Мишель Уссон называет «чистым капитализмом». Так в полной мере подтверждается заявление Деррида, сказавшего, что «без Маркса нет будущего», – по крайней мере, без памяти об определенном Марксе и без его наследия. Поскольку его актуальность – это актуальность самого капитала, его «критики политической экономии», которая делает его великим первооткрывателем иных возможных миров.

Эта книга не претендует на определение истинной мысли какого-то подлинного и непознанного Маркса, скрытого за подделками и густым слоем привнесенных идей. Ее цель – всего лишь предложить один из возможных способов использования, показав, как его радикальная критика, противящаяся всякой правоверности, любому теоретическому начетничеству, всегда готовая к собственной самокритике, собственному преобразованию или преодолению, питается вопросами, оставшимися открытыми, и нерешенными противоречиями. Она представляет собой приглашение одновременно к открытию и к спору.

Будучи одновременно забавным введением в труды Маркса, памяткой, ящиком с инструментами, необходимыми для мышления и действия, она намерена поспособствовать – в канун великих потрясений и испытаний, которые неизвестно чем кончатся, – в деле заточки наших серпов и закалки наших молотов.

## 1. Как становятся бородачом – и коммунистом

В тот же год, когда Мэри Шелли подарила миру своего доктора Франкенштейна, в семье Марксов, проживавших в доме 665 на Брюкенштрассе в Трире (Рейнланд), увидел свет крепкий младенец. У Марксов многие дети умирали в самом юном возрасте. Старший брат умирает в тот самый год, когда родился маленький Карл. Четыре других брата и сестры преждевременно уходят из жизни из-за туберкулеза. У него остается только одна старшая сестра и две младших. Позже из шести детей Карла и его жены Женни выживут только трое – Женни, Лаура и Элеанора – но две последние покончат с собой.

У молодого Маркса, как у короля Лира, трагическая судьба мужчины, окруженного женщинами. И девочками.


Семья Марксов через мать наследовала роду голландских евреев, бывших «раввинами из века в век», – к тому же роду принадлежал преуспевающий дядюшка Филипс. Маркс-папа – скорее, человек Просвещения, воспитанный на Вольтере, Руссо и Лессинге. Чтобы обойти запрет прусских властей, не позволявший евреем становиться государственными чиновниками, Хиршель Маркс, адвокат апелляционного суда Трира, вынужден обратиться в католицизм[3], после чего его стали звать Генрихом Марксом.


С 1830 по 1835 г. в Рейнланде, сотрясаемом выступлениями за объединение Германии и за политические свободы, Карл учится (довольно средне) в трирской гимназии, временами проявляя себя в качестве версификатора, одаренного писательскими талантами. Осенью 1935 года, получив свой аттестат, он отправляется в Бонн, где намеревается записаться на юридический факультет. В сочинении того же года, представляющего собой размышления юноши при выборе профессии, он выражает стремление «действовать в интересах человечества», неуверенность, связанную с выбором карьеры, и понимание социальных условий этого выбора: «Но мы не всегда можем избрать ту профессию, к которой чувствуем призвание; наши отношения в обществе до известной степени уже начинают устанавливаться еще до того, как мы в состоянии оказать на них определяющее воздействие»[4].

Габитус – как же сложно от него освободиться!

### Из блудного сына…

В Бонне Маркс, знатный выпивоха, посещает таверны и «Клуб поэтов». Его – человека необузданных страстей, заядлого спорщика, ведущего богемный образ жизни, – преследуют долги, он сражается на дуэли, несмотря на порицания отца, считавшего дуэль и философию вещами несовместимыми.

В 1836 году в возрасте 18 лет он уезжает из Бонна в Берлин. В ходе переписки отец обнаруживает у своего отпрыска «демоническую страсть». По письмам видно, как росло напряжение между ними. 10 ноября 1837 года Карл пишет: «Дорогой отец! Бывают в жизни моменты, которые являются как бы вехами, завершающими истекший период времени, но одновременно с определенностью указывают на новое направление жизни… Но поэзия могла и должна была быть только попутным занятием: я должен был изучать юриспруденцию и прежде всего почувствовал желание испытать свои силы в философии… При этих разнообразных занятиях немало было проведено в течение первого семестра бессонных ночей, немало было пережито битв… Завеса спала, моя святая святых была опустошена, необходимо было поместить туда новых богов… Оправившись, я сжег все стихи и наброски новелл».

Спустя месяц Маркс-отец отвечает: «Несобранность, беспорядочные блуждания по всем отраслям знания, смутные раздумья при свете коптилки, нечесаные волосы, одичание в шлафроке ученого взамен одичания за кружкой пива; угрюмое уединение вкупе с пренебрежением всеми приличиями и даже почтением к отцу… Ты доставил своим родителям много огорчений и мало или вовсе не доставил им радости». Сын-кутила тратит деньги на друзей, которые пользуются им. Отец оплакивает его расточительность: «Словно мы богачи…». Его возмущает беззаботность сына: «Но как может человек, чуть ли не каждую неделю или две изобретающий новые системы и вынужденный рвать прежние работы, на которые было затрачено много труда, – как может он, спрашиваю я, думать о мелочах?».


Генрих Маркс умрет пять месяцев спустя, 10 мая 1838 года, так и не помирившись с сыном.


Во время летних каникул молодой Маркс, которому едва исполнилось 18 лет, тайно обвенчался с Женни Вестфален, которая старше его на четыре года. В Трире семьи Маркс и Вестфален жили по соседству друг с другом. У детей общие игры, учеба, подростковые переживания. За Женни, «прекрасной принцессой», ухаживают многие выходцы из высшего общества, она – настоящая «королева бала». Но она предпочитает остановить свой выбор на этом чернявом и неспокойном подростке, которого зовет «моим диким кабанчиком». На Рождество 1836 года Карл посвящает ей три тома поэм, озаглавленных «Книга любви». Однако официальная свадьба состоится только через шесть лет, 19 июня 1843 года, в Крейцнахе. Молодожены за несколько недель растратят все приданное невесты.

Перед свадьбой Карл пишет своему корреспонденту Арнольду Руге: «Могу Вас уверить без тени романтики, что я по уши влюблен, и притом – серьезнейшим образом. Я обручен уже более семи лет, и моя невеста выдержала из-за меня самую ожесточенную, почти подточившую ее здоровье борьбу, отчасти с ее пиетистски-аристократическими родственниками… отчасти с моей собственной семьей, где засело несколько попов и других моих врагов».

### … в вундеркинда

В Берлине Карл начинает дружить с молодыми студентами, очарованными Гегелем, – последний ушел из жизни несколькими годами раньше, но его дух продолжает преследовать кружки интеллектуалов. Вместе они расшифровывают «алгебру революции», воодушевляются критикой религии, осуществленной Фейербахом, читают запоем Спинозу и Лейбница. Однако академические свободы сжимаются как шагреневая кожа под ударами прусской реакции. Перспективы университетской карьеры закрываются.

В апреле 1841 года Карл Маркс становится доктором философии, защитив в Йене диссертацию «Различие между натурфилософией Демокрита и натурфилософией Эпикура». Сравнение двух философов, по учению которых мир состоит из атомов, позволяет отдать предпочтение второму из них. «Необходимость, по Демокриту, является судьбой, и правом, и провидением, и созидательницей мира.» По Эпикуру же, «необходимость, которая вводится некоторыми в качестве верховной повелительницы, не существует, но одно случайно, другое зависит от нашего произвола», потому и «жить в необходимости вовсе не является необходимостью». Годы обучения всегда оставляют глубокие следы. Тем, кто считает Маркса вульгарным детерминистом, для которого все социальные явления вытекают из неумолимой экономической необходимости, следовало бы вспомнить об этом его философском ученичестве.


При Фридрихе-Вильгельме IV Пруссия остается реакционным, ханжеским государством. Поскольку университетское будущее для многих оказывается недоступным, юные интеллектуалы-бунтовщики обращаются к прессе. 1 января 1842 года в Кельне выходит первый номер «Рейнской газеты» («Rheinische Zeitung»), ответственным редактором которой выступил Моисей Гесс. Молодой доктор Маркс, вернувшийся из Берлина, впервые проявляет себя в этой газете в качестве блестящего публициста, хотя ему еще только 23 года. Его первые статьи о свободе прессы оказываются сенсацией. В октябре он становится редактором газеты. Моисей Гесс описывает его, рисуя хвалебный и полный пророчеств портрет: «Сей феномен произвел на меня огромное впечатление… Доктор Маркс (так зовут моего кумира) – еще совсем молодой человек, самое большее двадцати четырех лет. Религии и средневековой философии он нанесет смертельный удар. Глубочайшая философская серьезность соединяется в нем с крайней язвительностью. Представь себе Руссо, Лессинга, Гейне и Гегеля, слитых воедино в одной личности – и ты получишь доктора Маркса».

В январе 1843 года «Рейнская газета» закрывается цензурой. Маркс начинает строить планы отъезда из страны: «Противно быть под ярмом – даже во имя свободы; противно действовать булавочными уколами, вместо того чтобы драться дубинами. Мне надоели лицемерие, глупость, грубый произвол, мне надоело приспособляться, изворачиваться, покоряться, считаться с каждой мелочной придиркой… В Германии я не могу больше ничего предпринять. Здесь люди сами портятся». После вступления в официальный брак и лета, проведенного за критическим перечитыванием работ Гегеля, посвященным вопросам права и государства, в сентябре он удаляется в добровольное изгнание в Париж, в «старейшую высшую школу философии и столицу нового мира».

### Трансформация

Период с октября 1843 по январь 1846 года, первый этап парижской жизни, стал для Маркса поводом сойтись с германской рабочей иммиграцией, а также с социалистическим французским движением. Устроившись вместе с Женни на улице Ванно, Карл начинает бурную деятельность в «столице нового мира», работая над проектом ежемесячного издания «Немецко-французский ежегодник». Названием подчеркивается желание связать германскую философскую традицию с революционной французской. Выйдет один-единственный номер журнала. Маркс опубликует в нем две статьи – о философии права Гегеля и о еврейском вопросе. Они отражают его движение от демократического либерализма к социализму, но пока еще не к коммунизму.


В 1842 году в Кельне молодой доктор Маркс пересекся с еще более юным сотрудником «Рейнской газеты», который был на три года его младше и направлялся в Манчестер. Пока студент Маркс пил и дрался в Берлине, буйный, «вечно смеющийся» Энгельс умирал со скуки в Бремене на семейном предприятии, занимающимся импортом и экспортом, где он должен был учиться искусству коммерции. Энгельс-отец, энергичный предприниматель, придерживающийся строгих религиозных убеждений, основал в Манчестере, мировой столице текстиля, прядильную фабрику «Эрмен и Энгельс», совладельцем которой он был. Энгельс-сын, которому суждено было стать наследником, не имеет никакой склонности к такому занятию. Он предпочитает сочинять экзотические поэмы об охоте на львов и свободной жизни бедуинов, бездельничать, лежа в гамаке, курить крепкие сигары, обходить таверны и изрисовывать целые страницы шаржами и карикатурами. Он может пить, не пьянея, занимается фехтованием и верховой ездой, отпускает вызывающего вида усы. Хвалится тем, что не «покупал права философствовать дипломом». Одно воззвание он адресует «всем молодым людям в том возрасте, когда можно начинать носить усы, желая сказать им, что пришла наконец пора навести страх на всех буржуа». Будучи «изысканным поэтом и избранным пьяницей», он заявляет всем «древним, настоящим, присутствующим и тем, кто придет», что они – всего лишь «гнилые твари, разлагающиеся в ничтожестве собственного существования». Он пробует даже завязать испанский роман, пишет письмо Лоле Монтес, но это ему быстро наскучило.


С сентября 1841 по октябрь 1842 года Фридрих, который уже в двадцать лет объявил себя коммунистом, проходит военную службу в качестве добровольца в артиллерийской части. Отсюда берет начало его страсть к военному делу, которая принесет ему прозвище «Генерал». Вернувшись в Манчестер для продолжения своего коммерческого обучения, он вступает в связь с чартистским движением и, становясь первооткрывателем городской социологии и социологии труда, начинает исследовать положение рабочих. Встреча с Марксом в Париже, случившаяся, когда он возвращался обратно, оказалась своеобразным интеллектуальным ударом молнии. В результате многочасовых бесед в «Кафе де ля Режанс» они пришли к полному согласию. Вместе они начинают составлять небольшую брошюру «Святое семейство». Энгельс отправляется в Германию, а Маркс доводит брошюру до целой книги, девять десятых объема которой он и написал. После публикации Энгельс, написавший лишь одну небольшую главу – правда, решающую, – с удивлением обнаруживает свое имя на обложке.


В Рейнланде все кипит. Множатся коммунистические объединения и кружки. В мае 1845 года Энгельс публикует свою собственную книгу «Положение рабочего класса в Англии»: «Социальная война, война всех против всех провозглашена здесь открыто… и уже ничему не удивляешься, разве только тому, что в этом безумном круговороте всё до сих пор ещё не разлетелось прахом».


### От утопического момента к коммунизму

В статье 1843 года «Успехи движения за социальное преобразование на континенте» молодой Энгельс (ему всего лишь 20 лет) выражает свое юношеское воодушевление коммунизмом, не лишенное, правда, некоторых иллюзий: «Во Франции насчитывается свыше полумиллиона коммунистов, не считая фурьеристов и других менее радикальных сторонников социального преобразования»[5]. Коммунизм для него – «необходимый вывод, неизбежно вытекающий из предпосылок, заложенных в общих условиях современной цивилизации». То есть логический коммунизм. «Новый коммунизм», порожденный революцией 1830 года, поскольку рабочие «обратились к истории великой революции и с жадностью ухватились за коммунизм Бабёфа», ставшего в 1795 году инициатором движения «Во имя равенства», выступившего против термидорианской реакции. «Вот и всё, что можно с уверенностью утверждать о происхождении современного коммунизма во Франции; эти вопросы обсуждались сперва в тёмных, густо населённых закоулках Сент-Антуанского предместья Парижа».

До 1848 года этот призрачный коммунизм, не имеющий точной программы, пропитывает собой настроение эпохи, оставаясь пока намеченным лишь «начерно» – в виде секты эгалитариев или икарийских мечтаний Этьена Кабе, теоретика коммунитарной утопии, писавшего в 1840 годах. Зато в Германии коммунизм возникает вначале как философское направление. Начиная с августа 1842 года, «некоторые деятели партии[6] пришли к выводу, что одних политических изменений недостаточно, и заявили, что только при социальной революции, основанной на коллективной собственности, установится общественный строй, отвечающий их абстрактным принципам». Коммунизм в этом случае возникает как «столь необходимое следствие неогегельянской философии, что никакое противодействие не могло помешать его развитию». Представляется, что такой «философский коммунизм» (sic!) в Германии «можно считать навсегда утвердившимся». Но у этой родословной коммунизма есть одно парадоксальное последствие: молодой Фридрих сожалеет о том, что «мы можем пополнять наши ряды лишь из тех слоев, которые получили довольно хорошее образование, то есть из университетских и коммерческих кругов, представители которых не сталкивались с какими-то значительными затруднениями в своей жизни»[7]. Вот почему «у английских социалистов нам ещё нужно очень многому поучиться… английские социалисты нас намного опередили, и нам после них весьма мало осталось сделать в этой области»[8].

В начале 1840-х годов молодой Маркс более сдержан по сравнению со своим младшим другом. С его точки зрения, коммунизм (Кабе, Дезами, Вейтлинг) остается «догматической абстракцией» и «особым выражением гуманистического принципа». В письме Руге от 30 ноября 1842 года он пишет: «Я заявил, что считаю неуместным, даже безнравственным вводить контрабандой коммунистические и социалистические положения, то есть новое мировоззрение, в случайные театральные рецензии и пр.; я потребовал совершенно иного и более основательного обсуждения коммунизма, раз уж речь идет об его обсуждении». В новом письме Руге в мае 1843 он просит подумать еще, прежде чем выносить суждение: «Со своей стороны мы должны вывести весь старый мир на свет и положительно работать над формированием нового мира. Чем больше события, относящиеся к мыслящему человечеству, дают времени для осмысления, а события страдающего мира – для того, чтобы собраться, тем более завершенным будет творение, которому предстоит явить себя миру и которое носит в своей утробе наша эпоха». Именно контакт с парижским пролетариатом и встреча с Энгельсом осенью 1844 года ускорят его философскую и политическую линьку. А во время их совместного визита в Бельгию оформится наконец и смысл его политической деятельности.

Энгельс рассматривает полемический ответ Маркса Прудону, данный в работе 1847 года «Нищета философии», в качестве первой наметки программы: «Вы можете считать г-на Маркса главой нашей партии (то есть наиболее передовой части французской демократии), а его недавнюю книгу против Прудона – нашей программой». Так открывается путь к составлению «Манифеста Союза коммунистов», в который два соратника только что вступили: «Подумай над “Символом веры”. Я считаю, что лучше всего было бы отбросить форму катехизиса и назвать эту вещь “Коммунистическим манифестом”…». Осталось только испытать теорию огнем практики. События не замедлят приступить к этой проверке.

Зарождающийся пролетариат «должен был броситься в объятия к доктринерам его освобождения, к основателям социалистических сект», обратиться к путанным пророкам, «вещающим о гуманизме» «всеобщего тысячелетнего братства», представляющегося «воображаемым уничтожением классовых отношений», – пишут авторы «Манифеста». Однако «действительное движение», противопоставляющееся установленному порядку, стремится преодолеть свой утопический момент, чтобы сделать возможным практические содержание. Оно рассеивает «сектантских шутов» и повергает осмеянию «оракулов научной непогрешимости». Чтение последней главы «Манифеста коммунистической партии», посвященной «социалистической и коммунистической литературе», показывает, что аналоги этих прошлых течений мысли, которые рассматривались авторами, можно найти в современных утопиях. Например, в таких, как «глубинная экология», обнаруживаются следы «феодального социализма», ностальгирующего по единению в общине, в которой смешиваются «отголоски прошлого и угрозы будущего». Ностальгический социализм, «одновременно реакционный и утопический», мечтает обратить вспять процесс общественного разделения труда, чтобы вернуться к ремесленническому миру независимых мелких производителей и семейного уюта. Некоторые крайние версии теории снижения экономического роста заигрывают с романтической ностальгией по естественному гармоничному порядку и по благоволящей нам матери-природе, претендуя на то, что они смогут авторитетно отделить истинные потребности от ложных, необходимое от избыточного. Мечта об «общей релокализации» производства, противопоставляемая горестям рыночной глобализации, также приходит к реакционному мифу первичной коммунитарной автаркии, который Наоми Кляйн называет «фетишизмом жизни как музея».

В современном жаргоне аутентичности (всего «био→ и «сырого») обнаруживаются актуальные формы «истинного социализма», который предпочитал «потребность в истине» «истинным потребностям». Сегодня, как и раньше, он намеревается разрешить классовые антагонизмы в «интересах человека вообще». Он мечтает о буржуазном обществе без классов и, если можно, без политики. Так же, как старый «истинный социализм» выражал мировоззрение немецкой мелкой буржуазии, новый выражает испуг новых средних классов, захваченных водоворотом рыночной глобализации. Поэтому мы видим, как снова дают о себе знать различные версии «буржуазного социализма», проповедуемые «гуманитарными филантропами», озабоченными тем, как бы «организовать благотворительность и защитить животных». Сегодняшние филантропы, как и те, что давным-давно были высмеяны

Марксом, хотели бы получить «современное общество без его опасностей, буржуазию без пролетариата», биржевые авантюры без безработицы, баснословные прибыли от инвестиций без увольнений и переноса производств. Сегодня, как и вчера, они хотели бы убедить обделенных в том, что богачи существуют для их же блага.

Наконец, в современных фантасмагориях мы находим все модернизированные разновидности былого «критически-утопического социализма». В отсутствие материальных условий и зрелых общественных сил, необходимых для освобождения, протокоммунизм 1830-х годов провозглашает «всеобщий аскетизм и грубую уравнительность». Не видя в зарождающемся пролетариате исторической творческой силы, он заменяет ее «социальной наукой и социальными законами», полученными в лаборатории: «Место общественной деятельности должна занять их личная изобретательская деятельность, место исторических условий освобождения – фантастические условия, место постепенно продвигающейся вперед организации пролетариата в класс – организация общества по придуманному ими рецепту». Они «отвергают поэтому всякое политическое действие» и «пытаются посредством мелких и, конечно, не удающихся опытов, силой примера проложить дорогу новому общественному евангелию».

И все же в эпоху «Манифеста» эти ребяческие утопии казались чем-то свежим и новым, поскольку стремились изменить мир. Их старческая, то есть современная, версия вполне соответствует нашей эпохе. Будучи скромной и минималистской, она довольствуется тем, что стремится сделать эту эпоху удобнее.

### Вторжение призрака

В январе 1845 года семью Маркс выдворяют из Парижа в Бельгию. Незадолго до этого у них родилась первая дочь, Женнихен. В Брюсселе семейный круг пополнился еще двумя новорожденными – Лаурой (будущей женой Поля Лафарга) и Эдгаром, прозванным «Мушем». Брюссель в те времена – проходной двор множества зарождающихся социалистических движений, что создает отличные условия для интернационального объединения. Весной 1848 года Маркс и Энгельс основывают там «Коммунистический корреспондентский комитет», главная цель которого «будет заключаться в том, чтобы установить связь между немецкими социалистами и социалистами французскими и английскими»: «Это тот шаг, который должно сделать общественное движение в его литературном выражении, чтобы освободиться от национальной ограниченности». В тот же период отцы-основатели заняты сведением счетов со спекулятивной немецкой философией. Результатом оказывается огромный манускрипт «Немецкой идеологии», который тотчас передается «острой критике мышиных зубов». Он будет опубликован лишь после их смерти.

В Брюсселе Маркс – молодой человек, которому скоро исполнится тридцать лет. Один из гостей описал его как «человека, полного энергии, с сильной волей и непоколебимыми убеждениями», у которого «густая грива, волосатые руки и несколько расхлябанный вид», а его манеры «идут вразрез с любыми общественными условностями, однако же выдают гордость с некоторым налетом презрительности». Его «резкий металлический» голос отлично подходит к его «радикальным суждениям о вещах и людях». В конце 1845 года он добровольно отказывается от своего прусского гражданства и становится апатридом.

С момента прибытия в Париж Маркс, отдавая дань уважения первопроходцам утопического социализма, постоянно высказывал желание преодолеть их доктринальную невнятицу: «Мы не стремимся догматически предвосхитить будущее, а желаем только посредством критики старого мира найти новый мир. Но если конструирование будущего и провозглашение раз навсегда готовых решений для всех грядущих времён не есть наше дело, то тем определённее мы знаем, что нам нужно совершить в настоящем, – я говорю о беспощадной критике всего существующего, беспощадной в двух смыслах: эта критика не страшится собственных выводов и не отступает перед столкновением с власть предержащими. В таком случае, мы выступим перед миром не как доктринёры с готовым новым принципом: тут истина, на колени перед ней! – Мы развиваем миру новые принципы из его же собственных принципов. Мы только показываем миру, за что собственно он борется».

Коммунизм, с которым он объединяется, – это не воображаемый Град, который строят по строгим планам, а «действительное движение, которое уничтожает теперешнее состояние». В своих «Экономическо-философских рукописях 1844 года» он уже определяет коммунизм как «положительное выражение упразднения частной собственности». При этом он предостерегает от грубых и примитивных форм того коммунизма, который оказывается всего лишь «завершением нивелирования, исходящего из представления о некоем минимуме»; не упраздняет категорию рабочего, а довольствуется тем, что распространяет ее на всех людей; противопоставляет браку, «являющемуся, действительно, некоторой формой исключительной частной собственности», лишь «общность жен, где, следовательно, женщина становится общественной и всеобщей собственностью».


Весной 1847 года Маркс и Энгельс вступают в «Союз справедливых», в котором участвуют немецкие эмигранты. Конгресс «Союза» проходит 1 июня в Лондоне. На нем принимается решение изменить название на «Союз коммунистов». Девиз «Все люди – братья» меняют на «Пролетарии всех стран, соединяйтесь».

Второй конгресс проходит в ноябре того же года в том же Лондоне. Марксу дается поручение составить вместе с Энгельсом манифест. В декабре он принимается за работу, которая, однако, не спорится. Лондонские руководители «Союза» начинают терять терпение. Когда в феврале 1848 года последние гранки «Манифеста коммунистической партии» уходят в печать, в Париже разгорается революция.[9]


Призрак коммунизма начинает бродить по Европе.

Молодой безусый бретёр из Берлина становится бородатым молодцом – и коммунистом.

### Избранная библиография

Bensaïd, Daniel. Passion Marx. Les hiéroglyphes de la modernité, Paris, Textuel, 2000.

Callinicos, Alex. Les Idées révolutionnaires de Marx, Paris, Syllepse, 2008.

Корню О. Карл Маркс и Фридрих Энгельс. Жизнь и деятельность, пер. с нем., т. 1–3, М., 1959–1968.

Korsch, Karl. Karl Marx, Paris, Champ libre, 1971.

Maler, Henri. L’Utopie selon Karl Marx, Paris, L’Harmattan, 1994.

Меринг Ф. Карл Маркс. История его жизни. М„1957.

Рязанов Д.Б. Маркс и Энгельс. М., 1923.

## 2. От чего умер бог?

Две статьи, опубликованные Марксом в Париже в 1844 году, – «К критике философии права Гегеля. Введение» и «К еврейскому вопросу» – не довольствуются объявлением смерти Бога, почитаемого религиями. Они ввязываются в борьбу против фетишей и идолов, которые его замещают, – Денег и Государства.

В «Сущности христианства» Фейербах показал не только то, что человек не является творением Бога, но и то, что он сам – его создатель. Он не только поддержал ту мысль, что «человек создаёт религию, религия же не создаёт человека». Он также, по утверждению Маркса, «доказал, что философия – не что иное, как религия, перенесенная и развитая в идее». Превратив «социальное отношение человека к человеку в фундаментальный принцип теории», он таким образом «основал истинный материализм». Поскольку человек – это не абстрактный человек, не «где-то вне мира ютящееся существо», а «человек мира», человек в обществе, который производит, обменивается, борется, любит. Это государство и это общество.

### Опиум для народа

Как только мы допустим, что этот реальный человек – не творение всемогущего Бога, остается понять, откуда у него берется потребность придумывать для себя жизнь после жизни и воображать небеса, избавленные от земных тягот: «Религиозное убожество есть в одно и то же время выражение действительного убожества и протест против этого действительного убожества. Религия – это вздох угнетённой твари, сердце бессердечного мира, подобно тому как она – дух бездушных порядков. Религия есть опиум для народа». И как опиум она одновременно отупляет и успокаивает.

Следовательно, критика религии не может, в отличие от масонского антиклерикализма и рационализма Просвещения, довольствоваться высмеиванием попа, муллы или раввина. Тот же подход к религиозному вопросу будет и у Энгельса после Парижской коммуны. «Проблему атеизма» он будет считать преодоленной, а некоторых парижских эмигрантов он будет упрекать в том, что они хотят «превратить людей в атеистов par ordre du mufti»[10], вместо того, чтобы извлечь уроки из опыта – «что можно писать сколько угодно приказов на бумаге, нисколько не обеспечивая этим их выполнения на цепе, а во-вторых, что преследования – наилучшее средство укрепить нежелательные убеждения! Одно несомненно: единственная услуга, которую в наше время можно еще оказать богу, – это провозгласить атеизм принудительным символом веры и перещеголять противоцерковные законы запрещением религии вообще».


Для Маркса, начиная с 1844 года, вопрос в том, что надо бороться с социальными условиями, из которых рождается потребность в вере и в искусственном рае: «Упразднение религии, как иллюзорного счастья народа, есть требование его действительного счастья. Требование отказа от иллюзий о своём положении есть требование отказа от такого положения, которое нуждается в иллюзиях. Критика религии есть, следовательно, в зародыше критика той юдоли плача, священным ореолом которой является религия».


Следовательно, критика религии бьет в необходимую, но ограниченную мишень, – она стремится лишить человека его иллюзий, его иллюзорного утешения, разочаровать его, сорвать пелену с его глаз, «чтобы он мыслил, действовал, строил свою действительность как освободившийся от иллюзий, как ставший разумным человек; чтобы он вращался вокруг себя самого и своего действительного солнца». Как только исчезает религиозная правда «потустороннего мира», намечается историческая задача – «утвердить правду посюстороннего мира» и «разоблачить самоотчуждение в его несвященных образах»: «Критика неба превращается, таким образом, в критику земли, критика религии – в критику права, критика теологии – в критику политики».

Заявляя, что «для Германии критика религии по существу окончена», причем она является «предпосылкой всякой другой критики», Маркс в своей статье 1844 года о философии права Гегеля выступает в формате манифеста еще до «Манифеста коммунистической партии» и предлагает рабочую программу, в которой определяются новые задачи критики. Зачастую неверно понимаемая статья «К еврейскому вопросу», опубликованная в том же самом (единственном) номере «Немецко-французского ежегодника», является ее продолжением или первым практическим применением.


В статье 1842 года «Способность современных евреев и христиан стать свободными» Бруно Бауэр, старый товарищ Маркса по Берлину, утверждал, что евреи, чтобы получить права гражданства в конституционном государстве, должны были бы сначала перестать выставлять себя народом, «навечно отделенным от других», и, соответственно, отказаться от религии, основанной на мифе изначальной избранности. То есть по-настоящему политически эмансипироваться они смогли бы лишь тогда, когда отказались бы от иудаизма, а конституционное государство, в свою очередь, отказалось бы от христианства.

По Марксу, Бауэр продолжает считать атеизм необходимым и достаточным условием гражданского равенства, «игнорируя сущность государства». Согласно позиции Бауэра, чтобы действительно освободиться, евреям достаточно захотеть быть свободными, захотеть изгнать Бога из своих голов. Напротив, по Марксу, пора «оставить чисто духовный социализм и обратиться к политике». Споря с Бауэром, он, отправляясь от примера США, в то время наиболее свободной в политическом отношении страны, в которой, однако, религии совершенно никуда не исчезли, доказывает, что «расщепление человека на нерелигиозного гражданина и религиозное частное лицо – это и есть политическая эмансипация».

Направляя критику на Бауэра, он воюет с иллюзиями атеизма, который остается лишь абстрактной критикой религии, то есть все еще религиозной критикой религии, задержавшейся на территории идей и не перешедшей к практике. Такой атеизм в стиле Бауэра (или Мишеля Онфре!), с его точки зрения, – лишь «крайняя степень теизма», нечто вроде «негативного признания существования Бога». В том же 1844 году в своих «Экономическо-философских рукописях» он пишет: «филантропия атеизма первоначально есть лишь философская, абстрактная филантропия, тогда как филантропия коммунизма сразу же является реальной и нацелена непосредственно на действие». Философский атеизм, следовательно, является идеологией просвещенной буржуазии, которая испытывает потребность освободить экономику от пут религии, не посягая на общественных порядок. Свое наиболее очевидное выражение он находит в позитивизме и культе прогресса.

### «Еврейский вопрос»

Полемика Маркса против Бруно Бауэра стоила Марксу того, что уже в наши дни против него был открыт дурно пахнущий и несправедливый процесс. Легенда о Марксе-антисемите утвердилась в словаре традиционных мнений. Но, на самом деле, все эти обвинения свидетельствуют о грубом анахронизме. Расовый антисемитизм стал бурно развиваться во второй половине XIX века параллельно с колониальным расизмом, эмблемами которого можно считать теории Гобино, Чемберлена или социальный дарвинизм. Согласно «Историческому словарю французского языка», термин «антисемитизм» появляется лишь в 1879 году. До этого речь могла идти о религиозном антииудаизме, вскормленном библейским мифом. Конечно, два этих регистра могут смешиваться и перекрываться друг с другом. Что касается «сродства» евреев и денег, упоминаемого в тексте Маркса, для его эпохи это обычная литературная банальность, встречающаяся не только у таких памфлетистов, как Туссенель или Бакунин, но и у писателей – Бальзака («Банкирский дом Нусингена»), позже у Золя, а также у таких авторов еврейского происхождения, как Генрих Гейне или Моисей Гесс. А еще позже – в «Давиде Гольдере» Ирен Немировски.

Что же до Маркса, хотя его, воодушевленного универсализмом, раздражает мифология избранного народа и партикуляризм отдельного сообщества, он все равно поддерживает движение евреев в Кельне за гражданские права. В письме Руге (март 1843 г.) он рассказывает о том, как согласился составить петицию в защиту этих прав: «Только что пришел ко мне старшина местной еврейской общины и попросил составить петицию ландтагу в пользу евреев, – я это сделаю. Как мне ни противна израильская вера, но взгляд Бауэра кажется мне все же слишком абстрактным. Надо пробить в христианском государстве столько брешей, сколько возможно, и провести туда контрабандой столько рационального, сколько это в наших силах». Нисколько не противореча тезисам статьи «К еврейскому вопросу», написанной спустя несколько недель, этот жест, напротив, является ее практической иллюстрацией. Речь идет о том, чтобы «эмансипировать государство от иудейства, от христианства, от религии вообще», то есть отделить светское государство от церкви, эмансипируясь от государственной религии, сделать так, чтобы государство не проповедовало никакой религии, а представлялось именно тем, что оно есть. Нельзя думать, что человек, раз он «добился религиозной свободы», тем самым уже освобожден от религии, от собственности, от профессионального эгоизма. Иначе говоря, Маркс, ни в коем случае не являясь светским фундаменталистом, который пытался бы сделать из атеизма новую государственную религию, в вопросе свободы вероисповедания оставался либералом в старом смысле этого слова, то есть ярым защитником публичных свобод.

Когда через много лет, в 1876 году, во время лечения в Карлсбаде, он встретился с Генрихом Грецем, первопроходцем иудаистических исследований, начавшим работать еще в 1840 годах, автором «Истории еврейского народа» и сторонником дезассимиляции, у них завязались весьма теплые отношения. В знак взаимного уважения они посвящают друг другу свои работы. Поэтому Маркс очень далек от какого-нибудь Прудона, который желает закрыть все синагоги и отстаивает массовую депортацию евреев в Азию, а также от предвестников расового антисемитизма, которому суждено будет стать, если говорить словами германского социалиста Августа Бебеля, «социализмом дураков».

### Первый коммунизм

Критика созерцательного и абстрактного атеизма заставляет Маркса отстраниться от позиции Фейербаха, который «не видит, что “религиозное чувство” само есть общественный продукт и что абстрактный индивид, подвергаемый им анализу, в действительности принадлежит к определенной общественной форме». Материализм Фейербаха, представляющий дух эманацией природы, а не наоборот, все равно остается на уровне представлений буржуазного общества. Его нужно преодолеть при помощи «нового материализма», который переходит к исторической точке зрения «человеческого общества, или обобществившегося человечества». «Следовательно, после того как, например, в земной семье найдена разгадка тайны святого семейства, земная семья должна сама быть упразднена в теории и на практике.»


Этот новый социальный материализм как преодоление абстрактного атеизма – не что иное, как коммунизм: «Подобно тому как атеизм, в качестве снятия бога, означает становление теоретического гуманизма, так коммунизм, в качестве снятия частной собственности, – это требование действительно человеческой жизни, как неотъемлемой собственности человека, и означает он становление практического гуманизма. Другими словами, атеизм есть гуманизм, опосредствованный снятием религии, а коммунизм – это гуманизм, опосредствованный снятием частной собственности».

Также следует различать разные моменты в развитии коммунистической идеи. В своей примитивной форме «грубый коммунизм» желает уничтожить все, чем невозможно обладать всем сообща. Положение рабочего не упраздняется, а распространяется на всех людей. Обобщенная частная собственность находит свое «животное выражение» в общности жен. Такой вульгарный коммунизм оказывается лишь «завершением нивелирования, исходящего из представления о некоем минимуме». Уничтожение частной собственности в таком случае оказывается не ее подлинным социальным освоением, а «абстрактным отрицанием всего мира культуры и цивилизации, возвратом к неестественной простоте бедного, грубого и не имеющего потребностей человека, который не только не возвысился над уровнем частной собственности, но даже и не дорос еще до нее» («Экономическо-философские рукописи 1844 года»).

Политический или демократический коммунизм нацеливается на отмену государства, на преодоление самоотчуждения человека и на «возвращение человека к самому себе». Но «так как он еще не уяснил себе положительной сущности частной собственности и не постиг еще человеческой природы потребности, то он тоже еще находится в плену у частной собственности и заражен ею». Как положительное преодоление частной собственности «и в силу этого как подлинное присвоение человеческой сущности человеком и для человека, коммунизм потому – полное возвращение человека к самому себе как человеку общественному, то есть человечному». В таком случае он – «действительное разрешение противоречия между человеком и природой, человеком и человеком, подлинное разрешение спора между существованием и сущностью, между опредмечиванием и самоутверждением, между свободой и необходимостью, между индивидом и родом».


Если для преодоления идеи частной собственности «достаточно идеи коммунизма», то для преодоления реальной частной собственности «необходимо действительное коммунистическое действие», движение, которое «будет проделывать в действительности весьма трудный и длительный процесс». В общем, тогда как атеизм – всего лишь абстрактное отрицание Бога, коммунизм – его конкретное отрицание. Он доходит до корня проблем и стремится покончить на практике с миром фрустраций и убожества, в котором рождается потребность в утешении божеством.

### Критика земных фетишей

Раз и навсегда покончить с небесным Богом злопамятства – значит покончить и с его земными заместителями, со всеми теми человеческими творениями, которые возвышаются перед людьми, будто бы они некие независимые силы, фетиши, игрушками которых люди как раз и становятся, и начать стоит с Государства и Денег, а также Общества и Истории.

Деньги: «все то, чего не можешь ты, могут твои деньги: они могут есть, пить, ходить на балы, в театр, могут путешествовать, умеют приобрести себе искусство, ученость, исторические редкости, политическую власть – все это они могут тебе присвоить; все это они могут купить; они – настоящая сила». Деньги кажутся простым средством, однако они – «подлинная сила и единственная цель». Они являются извращающей силой и «превращают верность в измену, любовь в ненависть, ненависть в любовь, добродетель в порок, порок в добродетель, раба в господина, господина в раба, глупость в ум, ум в глупость». Они «смешивают и обменивают все вещи», представляя собой «всеобщее смешение».

Общество – это не совокупность или тело, членами или деталями которого якобы являются индивиды: «Прежде всего следует избегать того, чтобы снова противопоставлять “общество”, как абстракцию, индивиду. Индивид есть общественное существо. Поэтому всякое проявление его жизни является проявлением и утверждением общественной жизни».


История – не какой-то всемогущий герой, не всеобщая история, по отношению к которой мы играли бы роль марионеток. В «Святом семействе» Энгельс открыто пишет: «История не делает ничего, она не сражается ни в каких битвах. “История” не есть какая-то особая личность, которая пользуется человеком как средством для достижения своих целей. История – не что иное, как деятельность, преследующего свои цели, человека». Актуальная история и будущая также не являются целью прошлой истории. Уже в 1843 году Маркс пишет о том, что составление «раз навсегда готовых решений для всех грядущих времён не есть наше дело». А в 1845 году отцы-основатели уточняют в «Немецкой идеологии»: «История есть не что иное, как последовательная смена отдельных поколений… Но в искажённо-спекулятивном представлении делу придаётся такой вид, будто последующая история является целью для предшествующей… Благодаря такому методу несложно придать истории единственное направление. Достаточно описать ее самый последний результат и представить его в качестве той задачи, которая была у нее изначально». В отличие от религиозной истории, история мирская не знает ни предназначения, ни Страшного суда. Это открытая история, которая осуществляет в настоящем «радикальную критику всего существующего порядка», ведет классовую борьбу с неочевидным исходом.

Как же умер Бог? От чего? Этому Богу злопамятства, которого двумя столетиями раньше серьезно ранили, доказав вращение Земли вокруг Солнца, обнаружив на Луне пятна, мало совместимые с божественной чистотой, и открыв эллиптическое движение планет, противоречащее совершенству круга, в XIX веке нанесли новые удары. Геологическая датировка разрушает библейский миф о сотворении. Теория эволюции связывает сотворение Адама с его животными предками. Эти накопившиеся раны уязвленного самолюбия становятся смертельными, когда люди начинают понимать, что они сами делают свою историю в условиях, которые они не выбирали. Бог в каком-то смысле – первая побочная жертва классовой борьбы, развертывающейся на сцене истории, ставшей совершенно профанной.

После сведения счетов с наследием Гегеля, разрыв с наследством Фейербаха закрепляется в «Тезисах о Фейербахе» 1845 года. Отныне «в практике должен доказать человек истинность, т. е. действительность и мощь, посюсторонность своего мышления»: «Совпадение изменения обстоятельств и человеческой деятельности может рассматриваться и быть рационально понято только как революционная практика» (третий тезис). Теперь уже недостаточно, вопреки Фейербаху, «сводить религиозную сущность к человеческой сущности», поскольку эта сущность в своей действительность есть не что иное, как «совокупность всех общественных отношений», а «общественная жизнь является по существу практической». Потому «все мистерии, которые уводят теорию в мистицизм, находят свое рациональное разрешение в человеческой практике и в понимании этой практики» (восьмой тезис).

До сего момента философы довольствовались тем, что «различным образом интерпретировали мир»; но теперь важно «изменить его». Чтобы его изменить, надо, конечно, продолжить расшифровывать и интерпретировать его, но интерпретировать уже по-другому, критически и практически. Критика религии и философии исчерпала себя. Пробил час «критики политической экономии», которая будет занимать мысль Маркса до конца его дней.

### Избранная библиография

Balibar, Étienne. La Philosophie de Marx, Paris, La Découverte, «Repères», 1993.

Goldmann, Lucien. Marxisme et sciences humaines, Paris, Gallimard, «Idées», 1970.

Hyppolite, Jean. Études sur Marx et Hegel, Paris, Marcel Rivière, 1955. Kouvélakis, Stathis. Philosophie et révolution de Kant à Marx, Paris, PUF, «Actuel Marx», 2003.

Labica, Georges. Le Statut marxiste de la philosophie, Bruxelles, Complexe, 1976.

Labica, Georges. Karl Marx, les thèses sur Feuerbach, Paris, PUF, 1987.

Mandel, Ernest. La Formation de la pensée économique de Marx, Paris, Maspero, 1968.

Marx, Karl. Sur la question juive, présentation et commentaires de Daniel Bensaïd, Paris, La Fabrique, 2006.

## 3. Почему борьба – дело классов

Коммунизм, к которому Маркс приходит в начале 1840 годов, остается философской идеей, призраком без тела и плоти. То же можно сказать и о пролетариате. Он появляется в статье из «Немецко-французского ежегодника» по философии права в качестве «положительной возможности» общественной эмансипации. Эта возможность, на самом деле, покоится «в образовании класса, скованного радикальными цепями, такого класса гражданского общества, который не есть класс гражданского общества; такого сословия, которое являет собой разложение всех сословий; такой сферы, которая имеет универсальный характер вследствие её универсальных страданий и не притязает ни на какое особое право, ибо над ней тяготеет не особое бесправие, а бесправие вообще». Поэтому «он не может себя эмансипировать, не эмансипируя, вместе с этим, все другие сферы общества»; «Этот результат разложения общества, как особое сословие, есть пролетариат».

В момент этого шумного выхода на сцену пролетариат, даже если его формирование связано с «начинающим прокладывать себе путь промышленным развитием», все же остается абстракцией, абстрактным отрицанием собственности, но при этом и тем героем, который воплотит философию, ищущую в нем «материальное оружие», так же как и он сам ищет в ней «духовное оружие».

Короче говоря, голова и ноги.

### Пролетариат из плоти и крови

Именно в Париже, в дымных рабочих кружках Сент-Антуанского предместья и среди многочисленных немецких иммигрантов Маркс обнаружит это «практические движение» и связанные с ним новые формы общительности: «К каким блестящим результатам приводит это практическое движение, можно видеть, наблюдая собрания французских рабочих-коммунистов. Курение, питье, еда и т. д. не служат уже там средствами объединения людей, не служат уже связующими средствами. Для них достаточно общения, объединения в союз, беседы, имеющей своей целью опять-таки общение; человеческое братство в их устах не фраза, а истина, и с их загрубелых от труда лиц на нас сияет человеческое благородство». Встреча с Энгельсом, принесшим с собой из Англии конкретные познания рабочего класса и чартистского движения, подтвердит это открытие.


Прежде чем столкнуться с возникновением современного пролетариата, Марксу уже приходилось работать с экономическими и социальными вопросами в ту пору, когда он руководил «Рейнской газетой». Вспоминая в 1859 году о «продвижении собственных экономических исследований», он указывает на обстоятельства, в которых ему пришлось «впервые и с немалыми затруднениями говорить о том, что называют материальными интересами». Это был 1842 год, а поводом стали дебаты в парламенте Рейнланда по вопросу кражи леса и дробления земель. В 1820-1840-х годах не только в Германии, но также во Франции времен Реставрации и в Англии с ее знаменитым законом 1834 года о бедняках был принят ряд законодательных мер, направленных против традиционных прав бедняков (таких как сбор дров, сбор колосьев, свободный выпас), позволявших им пользоваться общей собственностью, чтобы удовлетворять те или иные элементарные потребности. Речь идет о разрушении базовых форм деревенской или общинной солидарности, о превращении в товары традиционной общей собственности (такой, как лес), необходимом, чтобы вытеснить крестьян в города и заставить их продавать себя и выбиваться из сил на появляющихся промышленных предприятиях. Примерно так же либеральная контрреформа сегодня методически разрушает права наемного труда и системы социальной защиты, чтобы принудить трудящихся принимать все более жесткие условия оплаты труда и занятости.

В действительности, эти меры направлены на переопределение границы между общественным имуществом и частной собственностью. Ударяя по общинным правам пользования, они нацеливаются на то, что Маркс называет «гибридными и неопределенными формами собственности», унаследованными из далекого прошлого. Поэтому, именно отправляясь от вопроса о собственности, молодой Маркс подходит к современной классовой борьбе.


«История всех до сих пор существовавших обществ была историей борьбы классов.» В примечании к переизданию «Манифеста коммунистической партии» Энгельс добавляет уточнение к этой первой в главе «Буржуа и пролетарии» фразе: «То есть вся история, дошедшая до нас в письменных источниках», поскольку «в 1847 г. предыстория общества, общественная организация, предшествовавшая всей писаной истории, почти совсем ещё не была известна». В те времена антропологические исследования и в самом деле были довольно невнятными.

Но даже если придерживаться писаной истории, эту формулировку можно принять только в том случае, если понимать слово «класс» в довольно широком смысле, охватывающем различные формы социальных групп (касты, кланы, ордена, сословия, статуты), а не только «современные классы», которые предполагают «свободного рабочего» и капиталистические производственные отношения. Древние общества обычно стремились к тому, чтобы «сделать ремесла наследственными, придать им окаменевшие формы каст», а различные отрасли промышленности свести к закостеневшим «формам цехов». В капиталистическом обществе рабочий не привязан с рождения к тому или иному статуту или к наследственной группе. Теоретически он свободен. Поэтому каждый может лелеять надежду на социальное продвижение, на личную удачу. Каждый может мечтать стать Генри Фордом. Но в массе своей люди все равно остаются в положении рабочих.

Если рассматривать ситуацию широко, разделение общества на классы берет начало в разделении труда. Как только благодаря орудиям производительность труда дает возможность получать и накапливать определенный излишек, появляются касты, и первые из них – священники, чья роль – подсчитывать этот общественный излишек и управлять им. В рабовладельческом или крепостном обществе отношение эксплуатации видно невооруженным глазом. Дополнительный труд извлекается за счет монополии на применение насилия – например, в форме принудительного труда или барщины. В современном рабочем контракте это насилие и принуждение скрыты, но они все равно сохраняются.


Не стоит искать у Маркса простое определение классов или статистическую таблицу социально-профессиональных категорий. Иными словами, классы у него появляются во взаимно антагонистическом отношении. Только этой борьбой и в ней они и могут определяться. То есть классовая борьба – это стратегическое, а не только и не столько социологическое понятие.

### Эксплуататоры и эксплуатируемые

Первая книга «Капитала», посвященная процессу производства, тому, что происходит на рабочем месте, выводит на сцену отношение эксплуатации (извлечения прибавочной стоимости в подвалах рынка, где проясняется загадка денег, которые будто бы производят деньги, самопроизвольно увеличиваясь, так что это увеличение кажется тайной столь же непроницаемой, что и непорочное зачатие). Это отношение возникает из отделения рабочего от его орудий производства, отделения крестьянина от земли, отделения рабочих от машин и орудий, ставших исключительной собственностью хозяина. В сфере производства отношение эксплуатации оказывается, однако, лишь остовом или скелетом классовых отношений, их наиболее элементарной формой. В главе VIII книги первой Маркс пишет: «в истории капиталистического производства нормирование рабочего дня выступает как борьба за пределы рабочего дня, – борьба между совокупным капиталистом, т. е. классом капиталистов, и совокупным рабочим, т. е. рабочим классом». В этой (капиталистической) системе «все средства для развития производства превращаются в средства подчинения и эксплуатации производителя», «они уродуют рабочего, делая из него неполного человека, принижают его до роли придатка машины». Они противостоят ему, «отчуждают от рабочего духовные силы процесса труда в той мере, в какой наука входит в процесс труда как самостоятельная сила». Творческий труд «они подменяют трудом по принуждению и все время его жизни превращают в рабочее время».

Во второй книге, посвященной процессу обращения (то есть пути, который проходит капитал от первоначальной денежной инвестиции до реализации прибыли, минуя производство и потребление товаров), появляются новые определения, обращающиеся к отношению найма, покупки и продажи рабочей силы. В частности, здесь вводятся понятия (непосредственно) производительного труда и непроизводительного (или опосредованно производительного) труда (так же, как в первой книге были введены понятия конкретного труда / абстрактного труда). Однако и этот понятийный уровень не дает критерия определения классов, вопреки мнению отдельных авторов, которые решили, что в тождестве производительного труда и рабочего класса обнаруживается основа для концепции пролетариата, ограничивающейся рабочими. Одно из следствий этого подхода заключается в том, что в результате деиндустриализации и рассредоточения промышленных предприятий под сомнение ставится само существование пролетариата. Однако, пока трудящийся отделен от средств производства (земли, инструментов), а обладатель рабочей силы сталкивается со средствами производства как собственностью другого человека, «классовое отношение между капиталистом и наемным рабочим уже имеется налицо»: «Рассматриваемый акт – это купля и продажа, денежное отношение, но такая купля и продажа, где покупателем предполагается капиталист, а продавцом – наемный рабочий; это отношение возникло в силу того, что условия для реализации рабочей силы – жизненные средства и средства производства – отделены от владельца рабочей силы как чужая собственность».

В третьей книге «Капитала» рассматривается совокупный процесс капиталистического производства (и воспроизводства). То есть речь тут идет уже не о том, чтобы проследить путь отдельного абстрактного капитала и его метаморфозы, а о том, чтобы схватить совокупное движение множества капиталов, конкурирующих на рынке. Только на этом, более конкретном, уровне классовые отношения представляются как конфликт «совокупного трудящегося» и «совокупного капиталиста». Поэтому совершенно логично, что незавершенная глава о классах, на которой прерывается редактура третьей книги, находится именно в этом месте. На практике разделение на классы никогда не представляется в чистой форме, поскольку «средние и переходные ступени везде затемняют строгие границы между классами». В этой незавершенной главе «большие классы» должны, «на первый взгляд», определяться источниками дохода – заработной платой, прибылью и земельной рентой, связанными с собственностью на «простую рабочую силу», капитал и землю. Но это только «на первый взгляд», поскольку, если приглядеться повнимательнее, эти масштабные разделения серьезно усложняются на территории реальной политической борьбы. На простой вопрос «Что образует класс?» Маркс отвечает, заявляя, что если определить его доходом, мы придем «к бесконечной раздробленности интересов и положений, создаваемой разделением общественного труда среди рабочих, как и среди капиталистов и земельных собственников, – последние делятся, например, на владельцев виноградников, пахотной земли, лесов, рудников, рыбных угодий». «Здесь рукопись обрывается», – это примечание сделал Энгельс, не оставив никаких других комментариев.

Иными словами, рукопись завершается невыносимым теоретическим напряжением, безответным вопросом, который, как можно предположить, еще больше усложнился бы в первоначально задуманных, но так и не написанных книгах о государстве и общемировом рынке. Так, в них могли бы вводиться новые определения, позволяющие продумать особую роль бюрократии (едва намеченную в работе «К критике гегелевской философии права») или противоречия внутри самого пролетариата, если рассматривать его в международном масштабе.

### Большие группы людей

Итак, у Маркса мы можем найти – даже в «Капитале» – не окончательное, раз и навсегда закрепленное понятие классов, а динамический подход, обращенный к истории и борьбе. Когда он говорит о пролетариях, он имеет в виду не эмблематического промышленного рабочего вроде персонажа Жана Габена в фильме «День начинается» или рабочих с завода «Фиат» из фильма «Рокко и его братья», и даже не легендарных железнодорожных рабочих и шахтеров Золя, а профессиональных рабочих, ремесленников, портных, сапожников, ювелиров, переплетчиков. Пролетариат, на самом деле, постоянно изменялся вместе с техникой и организацией труда. И это еще одна причина, по которой у Маркса мы находим не формальные определения, а, скорее, приближенные описания – например, в работе «Восемнадцатое брюмера Луи Бонапарта»: «Поскольку миллионы семей живут в экономических условиях, отличающих и враждебно противопоставляющих их образ жизни, интересы и образование образу жизни, интересам и образованию других классов, – они образуют класс». Или же у Энгельса, в его достаточно растяжимом определении пролетариата: «Пролетариатом называется тот общественный класс, который добывает средства к жизни исключительно путем продажи своего труда, а не живет за счет прибыли с какого-нибудь капитала».

В конце концов именно Ленин дает любителям определений наиболее удачный, хотя и не самый простой ответ на вопрос о классах: «Классами называются большие группы людей, различающиеся по их месту в исторически определенной системе общественного производства, по их отношению (большей частью закрепленному и оформленному в законах) к средствам производства, по их роли в общественной организации труда, а следовательно, по способам получения и размерам той доли общественного богатства, которой они располагают»[11]. В этом педагогически-ориентированном определении объединены позиция по отношению к средствам производства (включая юридический статус собственности), место в разделении труда и в иерархических отношениях, природа и размер дохода. В отличие от различных версий социологии, занятых классификациями, это определение стремится не ранжировать индивидуальные случаи или анализировать граничные ситуации, а задать место «больших групп» людей.


Сегодня часто задают вопрос, действительно ли пролетариат исчезает, уступая место «сообществам переживаний», разделяющим общие унижения и схожие страдания, объединенным тесными узами, ситуациями и различными формами принадлежности. Зато почти никогда не спрашивают, не исчезла ли буржуазия. Ведь у нёе есть ее невероятные доходы, ее (закрытые) клубы, бросающиеся в глаза боевые организации (MEDEF – «Ассоциация предпринимателей Франции», UIMM – «Союз предприятий металлургической промышленности»). Доказательство существования буржуазии – мадам Паризо, г-н Готье-Сованьяк или г-н Боллоре[12]'. Она даже стремится стать наследственной, превратиться в особую касту, она копирует старую аристократию, соревнуясь с ней в вульгарности. Свои богатства она выставляет напоказ в глянцевых журналах, не имеющих уже ничего общего со строгостью того протестантского духа, который, предположительно, лежал у истоков капитализма.

Если существуют имущие, должны существовать и обделенные; если существуют господствующие, должны быть и те, кем правят; буржуа-буржуи и пролетарии. И они и в самом деле существуют в современном мире – ив большей степени, чем когда бы то ни было. Проблема заключается, однако, в их разделении, в индивидуализации, которая является не стремлением к большей свободе и большей индивидуальной автономии, а политикой принудительной индивидуализации (расписаний, графиков, досуга, страхования). Она идет рука об руку с конкуренцией всех против всех, духом состязательности, с игрой в слабое звено: каждый за себя и горе проигравшим!

### Избранная библиография

Guérin, Daniel. La Lutte des classes sous la Première République, Paris, Gallimard, 1968.

Poulantzas, Nicos. Pouvoir politique et classes sociales, Paris, Maspero, 1968.

Roemer, John. A General Theory of Exploitation and Classes, Cambridge, Harvard University Press, 1983.

Sainte-Croix, Geoffrey De. The Class Struggle in the Ancient Greek World, Ithaca, Cornell University Press, 1981.

Thompson, Edward Palmer. La Formation de la classe ouvrière anglaise, Paris, Gallimard/Le Seuil, 1998.

Whright Eric O., Classes, London, Verso, 1985.

## 4. Как призрак стал плотью. И почему он улыбается

Около 20 лет назад еженедельник «Newsweek» в своем новостном разделе с триумфом объявил о смерти Маркса. Ни одному редактору почему-то не пришла в голову мысль заманивать читателей сенсационными сообщениями о смерти Аристотеля, Декарта или Спинозы.

Похоже, что это крикливое заявление работало в качестве заклятия, то есть, очевидно, заклятия призрака. Но он все равно вернулся. В 2008 году, еще до того, как разразился кризис глобального капитализма, слух об этом разошелся по разным журналам: «Маркс: возвращение» («Courrier International»), «Маркс: возрождение» («Le Magazine littéraire»). И даже сам архиепископ Кентерберийский разоблачил «погоню за прибылью», виновную в финансовом крахе, отдав по этому поводу дань уважения Марксу, который «давным-давно показал, что разнузданный капитализм может действовать наподобие мифа, приписывающего реальность и силу тем вещам, которые сами по себе не существуют вовсе» (sic!).


В чем же причина этого воскрешения? Все дело в том, что Маркс – наш современник, он – нечистая совесть капитала. К тому же капитал, который в ту эпоху, когда Маркс занимался созданием его фоторобота, еще только приступал к своим злодеяниям, сегодня стал великовозрастным социальным киллером, который рыщет по всей нашей планете.

### Тезисы «Манифеста»

Итак, актуальность Маркса – это актуальность «Манифеста коммунистической партии». Все помнят наизусть оглушительную первую фразу («Призрак бродит по Европе – призрак коммунизма») текста, в спешке составленного в последние недели 1847 года и опубликованного в феврале 1848 г., в тот самый момент, когда разразилась парижская революция, объявившая о новом начале в истории европейских народов. Романтический дух той эпохи стремился к готическим развалинам, замкам с привидениями и призракам. Призрак, предъявленный на всеобщее обозрение при свете дня, воплощается в теле и открыто требует именования. Он коммунист? Но почему? Дело в том, что социализм уже стал к тому моменту затертым словом, чем-то вполне терпимым и даже респектабельным. У него постоянная прописка в филантропических обществах и кругах. Он хорошо совмещается с большими и малыми утопиями. В действительности, он не угрожает существующему порядку. А объявить себя коммунистом – значит заявить неслыханный бунтарский проект, который требует ни много ни мало изменить мир.

Эта новость – в виде скромной брошюры – обошла весь свет. «Манифест», как утверждают, – самый переводимый и самый распространяемый текст, не считая Библии. В нем схватывается сам источник необыкновенной жизнеспособности капитала как безличной «общественной силы», динамика которой является скрытой пружиной современного чувства ускорения истории и расколдовывания мира: «Все сословное и застойное исчезает, все священное оскверняется, и люди приходят, наконец, к необходимости взглянуть трезвыми глазами на свое жизненное положение и свои взаимные отношения».

Его все еще сохраняющуюся актуальность можно выразить семью тезисами:

– формирование глобального рынка глобализирует также и классовую борьбу;

– классовая борьба – это раскрытый секрет исторического развития;

– вопрос собственности – это «основной вопрос движения»;

– «ближайшая» цель – «завоевание политической власти»;

– пролетарии всех стран должны объединиться вопреки ограниченности наций;

– новая революция, являясь одновременно актом и процессом, – революция непрерывная;

– «свободное развитие каждого» является условием «свободного развития всех».


Рассмотрим эти тезисы.


1. Маркс – тот, кто сумел схватить логику капиталистической глобализации в момент ее рождения: «Крупная промышленность создала всемирный рынок, подготовленный открытием Америки. Всемирный рынок вызвал колоссальное развитие торговли, мореплавания и средств сухопутного сообщения… Буржуазия путём эксплуатации всемирного рынка сделала производство и потребление всех стран космополитическим… Исконные национальные отрасли промышленности уничтожены и продолжают уничтожаться с каждым днём. Их вытесняют новые отрасли промышленности… Вместо старых потребностей, удовлетворявшихся отечественными продуктами, возникают новые, для удовлетворения которых требуются продукты самых отдалённых стран и самых различных климатов… Это в равной мере относится как к материальному, так и к духовному производству».


Но он не довольствуется журналистским описанием этого феномена. Цель всей «критики политической экономии» – раскрыть его секрет. Чтобы преодолеть внутренние противоречия, гложущие его, капитал должен постоянно расширять свои пространства накопления и ускорять цикл собственного оборота. Стремясь сделать товар из всего, он пожирает пространство и сводит с ума время.

В современной глобализации, развязанной либеральной контрреформой и финансовой дерегуляцией в период последней четверти века, можно найти немало аналогий с глобализацией викторианской эпохи и Второй Империи. Технологическая революция телекоммуникаций, сверхзвуковых полетов и спутников соответствует, если сделать скидку на масштаб, революции железных дорог, телеграфа и пара. Генетические исследования – открытиям органической химии. Инновации в сфере вооружений – возникновению того, что Энгельс назвал «промышленностью бойни». Скандал с компанией «Энрон» или кризис ипотечного страхования – биржевому краху, Панамскому скандалу, банкротству «Crédit immobilier» или падению банка «Union générale», упомянутому Золя в романе «Деньги». Спекулятивное распухание, подпитываемое искусственными кредитными инструментами, поддерживает иллюзию денег, которые делают деньги, так что из-за кризиса (и во время кризиса) реальность сама начинает напоминать вымысел.

Часто отмечалась двусмысленность позиции Маркса, который одновременно восхищался динамикой капитала и возмущался его социальным варварством. Эта непоследовательность выдает реальное противоречие. Если «буржуазия не может существовать, не вызывая постоянно переворотов в орудиях производства», этот переворот приносит с собой освободительные возможности, в первом ряду которых – существенное сокращение времени обязательного труда. Но этот прогресс, скованный общественными отношениями эксплуатации и господства, раз за разом подрывается своей собственной разрушительной изнанкой: «прогресс в одних сферах, регресс в других» («Капитал»). Это противоречие сегодня задействовано в том, что называют глобализацией. Вот почему движения, собирающиеся на «Социальные форумы», называют себя не «антиглобалистами», а «альтерглобалистами»: они не против глобализации как таковой, а против конкурентной рыночной глобализации, и за глобализацию солидарную и социальную.


2. «История всех до сих пор существовавших обществ была историей борьбы классов». Заслуга этой вводной формулировки первой главы «Манифеста» в том, что она покончила с философской болтовней о всеобщей Истории, заранее продиктованной божественным Провидением или самораскрывающимся мировым Духом и его судьбой. Все человеческое исторично и порождается в неопределенности борьбы. Однако стремление порвать раз и навсегда с теологическим мировоззрением не свободно от определенных упрощений. В переиздании «Манифеста» Энгельс счел нужным добавить внизу страницы примечание, в котором указывается, что под историей всех обществ следует понимать, скорее, «историю, дошедшую до нас в письменных источниках», поскольку «в 1847 г. предыстория общества, общественная организация, предшествовавшая всей писаной истории, почти совсем ещё не была известна».

Но это не единственное упрощение. В «Манифесте» указанная формулировка распространяет термин «класс» на самые разные группы и социальные организации (касты, цехи, сословия), тогда как в других своих текстах Маркс ограничивает сферу его применимости современными обществами, для которых характерно относительное размежевание политического, социального и религиозного. Но поскольку «Манифест» – текст полемический и педагогический, в нем на сцену выводится очищенная форма классовой борьбы, сведенная к противостоянию основных протагонистов: «буржуа и пролетариев», «патрициев и плебеев», «свободных и рабов», «мастеров и подмастерьев». В текстах, где анализируются конкретные политические ситуации, – например, в «Восемнадцатом брюмера Луи Бонапарта» или в статьях о политической жизни в Англии – социальные отношения также представляются структурированными классовым антагонизмом, но при этом они изображены во всей их сложности.

Сегодня мы понимаем, что классы могут растворяться в глобализации и конкурентном индивидуализме, а конфликтное различие – в безразличном разнообразии. Поэтому пора, не занимаясь догматическим сведением всякого социального конфликта к конфликту классовому, уделить внимание множественности ориентаций и ситуаций. Конечно, каждый индивид – уникальный узел множества определений, однако нарциссизм мелких отличий поддерживает привязанность к генеалогиям и подпитывает страх потери идентичности. Современное общество усложняет противоречия и умножает различия в классе, роде, культуре, возрасте, происхождении… И хотя они не сводятся друг к другу, все они обусловлены системным господством капитала. Вот почему, не отрицая их специфики, классовая борьба, выходящая за пределы отдельных епархий и междусобойчиков, может послужить им поводом для объединения. Когда она запутывается и ослабляется, наступает время эгоистической и мстительной закрытости, время кланов, банд и племен.


3. «Манифест» заявляет о «восстании современных производительных сил против современных производственных отношений, против тех отношений собственности, которые являются условием существования буржуазии и её господства». С тех пор, однако, режим частной собственности непрестанно захватывал для себя все новые и новые территории. Сегодня он распространяется на общие блага всего человечества (землю, воду, воздух), на публичное пространство (улицы), на жизнь и знание (вместе со стремительным развитием патентов), на насилие (благодаря росту наемничества), на закон (в пользу повсеместного использования контрактов). Тогда как технологии воспроизводства и коммуникации могут обеспечить бесплатный доступ к значительному числу благ, частная собственность представляется результатом общего процесса экспроприации и, соответственно, тормозом инноваций. Сегодня та роль, которая отводится ее критике в «Манифесте», представляется более чем оправданной: «коммунисты могут выразить свою теорию одним положением: уничтожение частной собственности»; «во всех этих движениях они выдвигают на первое место вопрос о собственности, как основной вопрос движения».

Речь не о том, чтобы уничтожить все формы собственности, а именно – речь о «современной буржуазной частной собственности», то есть об отмене способа присвоения, основанного на эксплуатации одних людей другими. Это уточнение весьма значимо, поскольку оно проводит различие между двумя представлениями о собственности, смешение которых часто используется обличителями коммунизма, изображающими коммунистов в виде неких коллективистов, которые хотят отменить все формы лично используемых благ (жилье, средства передвижения и т. д.). Но уничтожить предполагается именно ту собственность, которая в качестве своего необходимого дополнения требует лишения другого той или иной собственности, то есть ту собственность, которая наделяет властью над трудом и жизнью угнетенных.

# Примечания

1

Деррида Ж. Призраки Маркса. М.: Iogos-altera, издательство «Ессе Homo», 2006, перевод Бориса Скуратова, с. 28. – Примеч. перевод.

2

Там же., с. 133. – Примем, перевод.

3

По большинству данных, отец Маркса обратился в протестантизм (лютеранство). – Примеч. перевод.

4

Здесь и далее сочинения Маркса и Энгельса в большинстве случаев цитируются по изданию: Маркс К., Энгельс Ф. Сочинения. Издание второе. М.: Издательство политической литературы, 1955–1981. – Примеч. перевод.

5

The New Moral World, 4 ноября, 1843 г. Энгельс отличает здесь коммунистов от фурьеристов, замечая, что «в фурьеризме есть одна, и притом очень важная, непоследовательность: он не отменяет частной собственности».

6

Под «партией» Энгельс понимает тут не партийную организацию в современном смысле этого термина, а движение левых младогегельянцев, связанных с журналом «Немецкий ежегодник».

7

Французский перевод расходится по смыслу с английским оригиналом: «We can recruit our ranks from those classes only which have enjoyed a pretty good education; that is, from the universities and from the commercial class; and m either we have not hitherto met with any considerable difficulty». Cp. русский перевод: «Мы можем пополнять наши ряды лишь из тех слоев, которые получили довольно хорошее образование, то есть из университетских и коммерческих кругов, и ни там, ни тут мы до сих пор не столкнулись с какими-либо значительными затруднениями» (Энгельс Ф. Успехи движения за социальное преобразование на континенте // Маркс К., Энгельс Ф. Сочинения. T. 1. С. 540–541). – Примеч. перевод.

8

Там же, с. 541.

9

Сеголен Руаяль – лидер французской Социалистической партии, участник президентской кампании 2007 г. – Примеч. перевод.

10

«По приказу муфтия» (по-французски в тексте Энгельса «Эмигрантская литература»). – Примеч. перевод.

11

Ленин В.И. Великий почин // Полное собрание сочинений. Издание пятое. Т. 39. М.: Издательство политической литературы, 1970, с. 15.

12

Имеются в виду Лоране Паризо (Laurence Parisot), президент MEDEF, Дени Готье-Сованьяк (Denis Gautier-Sauvagnac), вице-президент MEDEF, и Венсан Боллоре (Vincent Bolloré), гендиректор промышленной группы «Боллоре». – Примеч. перевод.